Первый сезон

Так получилось, что больше всего мы любим горы: там прохладно, зелено, пустынно и кажется, что все ненужное осталось внизу. В Израиле выше всего находится крохотное еврейское поселение Нахаль Нимрод, в предгорьях Хермона, на высоте 1110 метров над уровнем моря. Ближайший город по дороге туда — Кирьят-Шмона, но, поднимаясь в горы, шоссе проходит через портал в иную реальность.


Когда-то Нимрод основали военные, а в 99, когда база была закрыта, туда приехали несколько семей, построивших ресторан, кемпинг и гостевые домики-циммеры.

Наши любимые называются “Домики в тумане”, и держат их похожий на заматеревшего Боба Марли Гай Аштар и его жена Лилак.


Из Тель-Авива мы выехали поздно, поздно доехали до Кирьят-Шмоны и еще позже по темному серпантину, обрамленному табличками “Danger Mines”, забрались на гору. Ночной Нимрод встретил нас холодом, ветром и горным воздухом с запахом дыма. Впрочем, как и всегда.

Первый раз мы приехали сюда на автобусе почти 10 лет назад в свое первое лето в Израиле. Мы умирали от жары и на улице чувствовали себя как эскимо на водяной бане. Пытаясь найти способ спастись, я узнал, что в Израиле есть гора, где катаются на лыжах, и деревня для лыжников Неве Атив с псевдо-фахверковыми домиками.

Летом туристическая жизнь в Неве-Атив замирает, и шале с фондю-барами закрываются — ведь какой après-ski в плюс тридцать в тени. Магазина в деревне нет, а до ближайшего открытого ресторана несколько километров вверх по горному серпантину. Мы героически дошли дотуда пешком и помимо того, что отлично поужинали, стали первооткрывателями (ну почти) Нимрода, о существовании которого не знает даже Вейз.

С появлением машины все стало гораздо проще, и мы стали ездить туда пару раз в год. За десять лет в Израиле пустыня так и не стала родной, а вот север, и особенно горный север, чувствуется абсолютно своим.
В этот раз нам достался домик-землянка с железной печкой, джакузи и колесом из оливкового дерева под потолком, которое, наверное, когда-нибудь станет люстрой.


Внизу были хамсин и жара, а здесь, на горе, дул холодный ветер, несший с собой аравийскую пыль.

...

Был вечер, и было утро — день первый. От Нимрода куда-то в сторону голан тянется грунтовая дорога. По левую руку — бескрайние фруктовые сады, по-правую — немного леса и вид на синие галилейские горы, тонущие в белом тумане и дымке. Мы всегда гуляем там, по грунтовке, мимо вырытых друзами прудов, заброшенной техники, мимо сосен, коров и лошадей, непонятно как не ломающих ноги на горных склонах.


В этой части Голан друзский пятицветный флаг видишь чаще, чем бело-голубой. Государство друзов, приснившееся израильскому премьер министру в 70-е, существует здесь наяву.
В друзской стране нужно есть друзские продукты, и мы поехали в Мадждаль Шамс, Башню Солнца, купить фаршированные орехами баклажаны в оливковом масле, выпить мате и кофе с кардамоном, заедая их местными сладкими гранатами и кислыми яблоками.


Вечером опять холодно и опять ветер. В книге по медиевистике, которую я когда-то читал, было сказано, что нам, живущим в комфорте современным людям, тяжело понять, какое удовольствие приносили в 15 веке теплый плащ и кубок вина у камина. Думаю, такое же как и сегодня, только теплый плащ можно заменить на горячую ванну.


Следующим утром на предстояло путешествие в кратер Джуба Эль Кабир, или Большую Джубу.

...

Сверху джуба похожа на гигантскуя воронку муравьиного льва, спускаясь в нее, чувствуешь себя Кариком и Валей. Джубе около ста тысяч лет, ее склоны покрыты зеленым дубовым лесом и мхом. Ближе к дну кроны смыкаются, и остается только догадываться о том, что там, в этом пятне влажной зеленой темноты. Большая джуба — это одно из тех странных мест, где хорошо и отстраненно, но немного страшновато, а время, кажется, совершенно остановилось.


Вокруг джубы — лес Одем, дубы, средиземноморские колючки и непонятные фрукты. Сойдешь с асфальтовой дорожки, и под ногами россыпь черных камней, разлетевшихся по всем голанам во время последнего извержения. Зимой и ранней весной здесь зелено и растут цветы, сейчас, в ноябре — черно́ и серо, цветут лишь крокусы, которые выглядят так, как будто их собрали где-то в другом месте, перенесли сюда и воткнули в безжизненную землю.


Внутри крокусов сокровище — три шафрановых нити-рыльца. Нам совестно собирать их все, поэтому мы ползаем на корточках, аккуратно вынимая по одной нити из цветка. Чтобы сделать ризотто, нужно хотя бы 15, поэтому шафран продается на вес золота. Наш, наверное, получился бы дороже.

Кофе из термоса, и в путь, в кратер, где так много крокусов.


Спускаемся ниже, цветок за цветком, пока не достигаем абсолютно ровного дна. Мы оказались на среднем уровне — за спиной уходил вверх крутой склон, а здесь, в убаюкивающей полутени, редко росли деревца, приглашая если не поставить базовый лагерь, то хотя бы как следует отдохнуть. Сонные чары действуют на тех, кто им поддается, а нас звала тропа, уходящая вниз, к самому дну большой джубы. Становилось темнее, зеленее и гуще, колючки сменились мандрагорой и мхом, а ветер то ли шелестел кронами, то ли шумел водой.


Затем к этому звуку добавился еще один, похожий на лай или кашель. Вначале мы подумали, что рядом бродит чахоточный охотник в с собакой Баскервилей, но звуки быстро стали совсем нечеловеческими. Рядом бродили дикие звери.

Мы не хотели встречаться с ними на узкой тропинке и вернулись наверх. Стоило нам отойти от кратера на пару десятков метров, как оттуда, с громким топотом и поднимая вокруг себя клубы пыли, выскочило стадо диких кабанов с кабанятами.

Свиньи еще не самый страшный обитатель джубы — вечером друзы рассказали нам, что там водятся похожие на то ли на лису, то ли на кошку звери, которые, стоит им увидеть человека, бросаются на него и раздирают горло острыми как бритвы когтями.

День без вина — и не день вовсе, поэтому следующий пункт маршрута — винодельня Одем, в киббуце на Красной Горе.
...

К утру погода изменилась: ветер наконец-то унес хамсин, и небо стало холодным и голубым, переходя в темно-синее, если смотреть прямо вверх — как это всегда бывает в горах.


Мы перекусили яйцами, салатом с фаршированными баклажанами и гранатом (вкус получился впору пейзажу очень грузинским) и поехали на Хермон. Оставив машину на гигантском пост-апокалиптически пустом паркинге внизу, мы отправились на вершину на фуникулере. За долгое лето все потерянные шапки, шарфы, ключи и перчатки, обычно густо устилающие склон под тросом, растворились, и кресла канатной дороги медленно ползли вверх над красноватой землей и камнями на склоне.


На вершине мы были абсолютно одни. Не было даже солдат, зимой не дающих туристам отбиться от стаи. Воспользовавшись этим и пройдя мимо, кажется, нейтринного детектора, поставленного туда итальянскими учеными, мы залезли на территорию старого бункера. Построили его, вероятно, сирийцы, потом использовали израильтяне, но и они в результате бросили.


Рядом с пустым бункером стояла старая бронемашина — я открыл задний люк, и в нос ударил тяжелый запах солярки и машинного масла. От вида танкового нутра стало нехорошо, это противоестественно и ужасно, что в нем должны сидеть люди.

Я не знаю, воевала ли эта машина, но здесь, на месте боев прошлых и в паре сотен метров от боев сегодняшних, воспринимаешь все совсем не так, как в артиллерийском музее в Питере.


С крыши бункера видны и Сирия, и Ливан, это лучшее место для позднего кофе. Безмятежно болтать ногами над пропастью можно было еще очень долго, но солнце в горах садится стремительно, а мы хотели спустится по лыжной трассе пешком.


Со стороны Сирии доносилось настоящее эхо войны: совсем недалеко рвались снаряды и бомбы, стучал пулемет — а мы шли мимо застывших в вечернем воздухе красных, желтых и снова красных деревьев, совершенно одни на склоне.


К моменту возвращения в Нимрод стемнело, и палатку мы закончили ставить уже под черным небом с рассыпанными по нему звездами, собранными в незнакомые и знакомые созвездия, повернутыми под непривычными углами и расположенные совсем не там, где их ожидаешь увидеть.

На костре пекутся барашек и баклажаны, искры поднимаются к куполу неба и тонут где-то в млечном пути, таком ярком, как никогда не увидишь в городе. Пока, Нимрод, завтра мы уезжаем.


...

Если вы знакомы с нами лично, то знаете и о нашей любви к вину. В каждой стране и регионе мы стараемся пить местное: в Милане — Ломбардское, в Риме — Лацийское, а на Голанах — Голанское. Ночевать и дегустировать предстояло в винодельне Ассаф, но по дороге мы решили заехать и в Пельтер, делающих наше любимое вино с бабочкой на этикетке.
Дорога шла через дубовые леса, через горы с остатками бункеров (куда от них деться), через фруктовые плантации, а потом за очередным поворотом мы увидели Припять. Ближе всего к дороге, на плаце, выложенном потрескавшимися бетонными квадратиками (буквально в ста метрах за табличку “закрыто, военная зона!”), стояла заброшенная поликлиника, такая, как есть, наверное, в каждом городе бывшего СССР. В шестидесятые ее построили советские инженеры, а потом занял сирийский штаб.


Кофе с пряником на ступеньках слегка уменьшило ощущение дыры в пространстве-времени, и мы вошли внутрь. Здание хорошо сохранилось, если не считать центральную винтовую лестницу в главном холле, превращенную в розу из железобетона попаданием бомбы. Война была здесь не так уж давно.


Внутри — тишина, запустение, граффити и выбоины от пуль и осколков.


В бесконечных одинаковых комнатках растет инжир, с потолка свисают сталактиты, мерно капает вода. Похоже чувствуешь себя в католической школе Дона Боско после конца учебного дня: те же пустые бескрайние коридоры, одинаковые двери, высокие потолки, непонятная тоска и ощущение того, что вот-вот появятся лангольеры.


С крыши, в сотне метров от нас, за проволочным забором видна Кунейтра, город, оказавшийся на ничейной земле после заключения перемирия. Черно-серые дома, развалины и почти неповрежденная православная церковь, ее вначале принимаешь за мечеть. Когда мы вернулись в Тель-Авив, я нашел послевоенную фотографию этого места: рядом с церковью стояла опора ЛЭП, на которой, как на рождественской елке, висел сгоревший автомобиль.

Сейчас от этого ничего не осталось, левее куполов видны белая база миротворцев оон и черно-желтые от сухой и выгоревшей травы минные поля. В Кунейтру, кажется, легко забраться, но делать этого не стоит — район с другой стороны забора контролируется Асадом и исламистами поочередно.

Мы долго сидели на крыше между прошлым и настоящим, между Сирией и Израилем, на окраине мертвого города. В таких местах попадаешь в плен безвременья и не хочется уходить.


Но жизнь побеждает, и мы двигаемся дальше — на винодельне Ассаф нас ждут закуски, вино без ограничения и ночлег в бревенчатом домике с кожаными креслами, камином и шкурой. Как будто мы не в Израиле, а на ранчо где-то на среднем Западе.
...

Сама винодельня расположена в доме, стоящем в брошенной черкесской деревне. Все же на Голанах никуда не деться от ощущения, что война была здесь совсем недавно, а в нескольких километрах идет прямой сейчас.


Завтрак у Ассафа такой же отличный как и ужин, а после завтрака — дегустация местного вина и граппы. Ее пробовать мы не стали (все-таки весь день впереди), а вино оказалось очень необычным — мы первый раз пили белое Шенин Бланк (показалось похожим на критское сосново-белое, рицину) и южно-африканский красный и кислый Пинотаж.


Когда думаешь о вине и винодельнях, в голову приходит образ небольшого замка в Провансе, где поколения одной семьи на протяжении веков делают вино, а жизнь как-будто замерла в каком-то идеализированном, пасторальном прошлом. На Голанах так не бывает: отец винодела Ассафа был не простым фермером, а агентом под прикрытием. Он работал бухгалтером в организации палестинских террористов в Германии, и информация, которую он получил, спасла, наверное, не одну жизнь.


...

Вино выветрилось, и мы отправились в путь: спустились с плато, переехали Иордан и вновь стали подниматься, на этот раз в сторону Цфата. Серпантин шел мимо зачарованных лесов, где каббалисты искали секретное имя бога, мимо священных пещер и указателей на могилы талмудических старцев. Мы ехали в Амирим, вегетарианское поселение в горах Галилеи.


Мошав оказался старым садоводством, каких полно на Карельском перешейке: с заросшими участками и треугольным дачными домиками, кустами шиповника и смородины, с морковными и огуречными грядками.


В Амириме есть пара вегетарианских кафе и кейтерингов, готовых порадовать гурманов травы и растительной пищи прямо на даче. Мы же поехали есть в Эйн Камоним — козью ферму неподалеку, где на свежайшем галилейском воздухе можно насладиться местным вином с  выдержанными сырами различной степени зрелости (или разложения).


По горе над мошавом идет дорожка — по ней здорово гулять ночью, когда вокруг сухо и тихо, черные ветки лезут в лицо, а небо над головой такое звездное. В темноте хвойные деревья кажутся сказочными елями, а холодные бетонные скамейки как-будто вывезли из пансионата “Дюны”.

Вечером чай на веранде, утром кофе под жужжание пчел. Медовый запах разлит в воздухе, а в гамаке, кажется, можно лежать целую вечность. В следующий раз мы приедем сюда с детьми, ведь они никогда не были на настоящей даче, которая совершенно неожиданно нашлась на горе в паре часов езды от Тель-Авива.



По дороге домой мы заехали в Айн-Аль-Асад, или Львиный Ручей. Там, на самом верху горы, в конце серпантина и лабиринте расходящихся во все стороны улиц, друзы накормили нас тремя видами горных овощей и тушеной бараниной с рисом и кедровыми орешками.




...

На исходе субботы во время обряда авдала евреи вдыхают аромат пряностей уходящего выходного. Ну а мы отделили отделили путешествие от будней шотом крепчайшего кофе с кардамоном и пахлавой. До новых встреч, Север!